Екатерина Домбровская. Искусство стегания одеял.

Шельгова Татьяна: литературный дневник

Из книги " Весна души. Страницы жизни рабы Божией Анны"


...Великое и страшное и бесценное дело – истинное самопознание. Нет ничего более трудного и полезного, чем, вступив на путь духовной жизни, войти в это состояние, научиться этому драгоценному деланию. Кто поистине познал себя, – говорил преподобный Никита Стифат, – тот половину, если не две трети своего спасения совершил. Вот так не получалось у Анны многие годы ответить на вопрос, почему именно с ней Духовник выбирал такую прямую и жесткую политику, почему ей бывало так больно от, казалось бы, мелких уколов, которые другой бы и не заметил (хотя на самом деле Анна изо дня в день убеждалась, что никто никаких мелких уколов не терпел и все те, которые ей с наивным видом бросали: «Ах, и ранимая ты, Анна!» – сами были как те воспаленные нарывы самолюбия, на которые, по жесткому слову святителя Феофана Затворника, – не дай Бог, ветерок подует, так крик, как вой сирен, начнется: «Режут! Спасите! Убивают!..»


Самолюбие… Самолюбие… Да что оно такое? Как его в себе на ощупь познать? Долго копалась с этим вопросом Анна. Но «ранимость» свою объясняла то чувствительностью (не грех!), то какой-то врожденной робостью… А вот тут-то и надо было вести настоящее расследование…
Надо же: ведь чуть ли не на третьей исповеди у Духовника, в самые первые дни ее пребывания в монастыре, Анна пыталась покаяться, а точнее – пожаловаться на то, что ей очень мешает ее врожденная робость. Но не успела она и слова вымолвить, как отец архимандрит (тогда еще не епископ) буквально срезал ее, как саблей голову снес, безо всяких экивоков и смягчительных средств: «А это – тщеславие твое!»


Анна тогда смутилась и обиделась. Непривычно было такие вещи в прямоте без умягчений принимать. А спустя годы она забыла, почему и как она смущалась и обижалась на просто и справедливо и без малейшего недоброжелательства сообщаемые ей диагнозы духовных ее немощей. И очень изумлялась, когда, разумеется, много мягче и по-дружески пытаясь подсказать кому-то из новоначальных знакомых истинные причины их проблем, она в ответ получала бурю обид и возмущений.
Странная и суперсложная штука – человек, и очень хитро устроенная вещь – настоящий духовный опыт… Вот и владыка, вероятно, уже не помнил тех своих состояний в духовной молодости, когда в ответ на прямые обличения старцев, заботившихся только о святой пользе своих чад, испытывал ураганы обид.
Анна тогда, с самого начала, о тщеславии, конечно, задумалась. Но понять до конца, что это за фрукт такой, была еще не в силах. Это много лет спустя ей стало открываться не как книжное слово, а как живое достояние сердца, что тщеславие – это ведь нелюбовь к Богу; это тяжелейший порок веры, предельная ее немощь, выражающаяся в зависимости от людей и неспособности довериться полностью своему Небесному Отцу; что это – чудовищная несвобода и зависимость человека от людей по причине крайней степени самолюбия (гордости): от их оценок и мнений, от их судов и реакций, а не от взгляда на тебя Единого Бога, от Судии Любимого, как именовали Господа великие подвижники. А ведь каждый день аккуратно читалась Псалтирь: «Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, въ нихже несть спасения»(12).


Вот так: приболезненно, на пути проб и ошибок, глубоких и длительных заблуждений и самообольщений, на поистине страдальческом, но надежном пути – постепенно приходило и осознание верных духовных понятий, познание смысла самого пути и обретение твердых опор для дальнейшего следования по стезе духовного очищения и совершенствования.
Но что было делать несчастной, «ранимой» своими же собственными немощами Анне в те дни, в той реальной обстановке? Ведь опускавшиеся руки нуждались в укреплении, а душа – научении тому, как это жить ей во аде собственного греховного сердца… Много слез пролила тогда Анна, умоляя Господа о помощи. И вот тут, как это не раз бывало в самые горькие моменты ее жизни, она ее получила. Причем из истрепанной донельзя, закапанной свечами и слезами книги, с которой Анна почти не расставалась в те годы: из воспоминаний духовных чад великого московского батюшки – святого праведного Алексия Мечева, в храме которого и Анна когда-то делала свои самые первые шаги в Церкви…


Вся его жизнь и пастырство – это был океан любви. И даже одно только погружение в книги о нем, позволяло страждущему сердцу найти и для себя капли благодатного утешения. Особо любила Анна воспоминания о батюшке схимонахини Марии Тимофеевой, которую совсем юной девочкой Манечкой забрал к себе в дом батюшка Алексий. Он видел ее духовную одаренность, ее живость и молодость, ее талант (она стала регентом в храме) и боялся оставлять ее матери, опасаясь, что развлечения и суета мирской жизни погубят ее дары. Манечка, очень непосредственная девочка, однажды пристала к батюшке, чтобы он научил ее Иисусовой молитве (поскольку четки-то он ей давно благословил). На что батюшка сказал, чтобы она сходила в Иоанновский монастырь, что в Китай-городе, к одной пожилой монахине – его духовному чаду, мол, та ее и научит. Манюшка побежала в Китай-город, в монастырь…
Матушка приняла ее радушно. Усадила за чай с вареньем и повела совсем отвлеченный разговор – стала рассказывать про монастырское житье-бытье: мол, у нас матушка очень строгая, и не всегда нас к батюшке отпускает, и какие еще есть в монастыре тяжкие скорби...


И тут она начала Мане рассказывать про эти скорби. Говорит: «Вот матушка игуменья меня благословила с одной монахиней шить одеяла. Ну и скорби же я от нее несу. Нашью много, вдруг кричит: «Такая-сякая, пори всё, что тут нашила!» Начну пороть, еще сильнее кричит: «Всё испортила, и что мне с тобой делать! Вон иди!» А сама всё кричит и кричит и ругает по-всякому! Кончится день, так она заставит меня ночью работать. Пла;чу, кричу: «Дорогой батюшка, заступись, помоги!» А один раз и побила, а жаловаться я не смею, так как другие матушки про меня игумении всего наговорили, наклеветали. И вот, дорогая моя девочка, придешь к батюшке, всё ему расскажи».


Жалко Манюшке было Марию. «А молитву Иисусову когда же вы читаете?» – «Она у меня сбоку висит» (указывая на четки, которые висели на поясе). И так, провожая ее, она многое поведала Мане о своих скорбях.
Пришла Манюшка к батюшке. «Ну как, Манюшка, мать Мария-то научила тебя Иисусовой молитве?» – спрашивает батюшка. «Да нет, дорогой батюшка, некогда было. Ее захватили скорби, и она вместо молитвы мне велела вам всё точь-в-точь передать о скорбях. И даже били ее!» – «Да ну! – воскликнул батюшка. – Ну, садись, садись и всё расскажи мне». Маня всё подробно рассказала батюшке о ее жизни, и о послушании, которое она несет, и про злых монахинь.
Батюшка всё выслушал и сказал: «Ну вот, Манюшка, поняла теперь, как дается молитва Иисусова: «Отдай кровь и прими дух». Видела ее смирение, видела ее послушание, видела ее скорби и болезни, а утешения-то нет, кроме отца Алексия, и то когда пустят. Поняла?» – «Батюшка дорогой, – взмолилась Манюшка к нему, – я больше так капризничать не буду, я буду слушаться вас и в монастырь не пойду, боюсь злых монахинь». – «Не будешь проситься к маме, в кино?» – «Нет, нет, больше не буду!»


«…Ну вот, поняла, как дается молитва Иисусова: принимать скорби, смириться до зела, как Христос Спаситель, понести иго Христово, и тогда дается тебе молитва Иисусова. А сейчас вот читай и читай, как я тебе сказал. А творят молитву Иисусову только подвижники, как преподобный Серафим. Теперь поняла, как дается молитва Иисусова? Чтобы полюбить Господа всем сердцем и всею душою и крепостию и ближнего своего, как самого себя, надо принять скорби от ближнего, укоризны, взять его в свое сердце и отбросить эгоизм. Смириться надо до зела пред всеми, считать себя хуже всех и даже хуже всякой твари! Поняла, Манюшка?»


***


...Как всегда, и на сей раз Анна получила здесь и утешение, и настоящую духовную пользу. «А ведь всё не так уж и плохо, – сказала она себе. – Терпенья бы только мне побольше, выдержки… Не торопиться бы с эмоциями… Смириться перед всеми до зела… Как трудно, но, может, если постараюсь, так когда-нибудь и вернет мне Господь ту дивную молитву, если только потружусь за нее как следует в “искусстве стегания одеял”».
Так сказала себе Анна, и сердце ее впервые за долгое время болезнования отпустило в тихом предвкушении – и не только скорбей, но и неизъяснимой радости...


https://proza.ru/2016/02/25/1275



Другие статьи в литературном дневнике: