Предатели
— Гриш, ну что ты весь день храпишь? — отложила в сторону пряжу, Наталья Басканова. — Сходил бы хоть у поросенка почистил что-ли, а то он скоро в своем дерьме утонет.
— Да не сплю я, — открыл глаза Григорий и, кряхтя, уселся на край кровати. — Погода на дворе меняется. Голова болит, все тело ломит. Контузия, мать ее! — протянул он и зевая почесал багровые рубцы на затылке. — А где ребятишки. Что ты их не пошлешь? — Прыгал на одной ноге, Гришка, натягивая затертое солдатское галифе.
— Ребятишки? – усмехнулась переспросив Наталья. — Ребятишки все в тебя, не успеешь глазом моргнуть, как они портфели в сторону и за дверь. К ночи только явятся, пожрут и сразу за уроки.
— Пусть бегают, пока маленькие. Успеют еще, наработаются. Сам управлюсь, — привстал с кровати Григорий.
Детей он любил. Дети и животные в этом мире казались ему самыми безобидными существами.
За порогом, его встретило хмурое небо и легкий осенний ветерок. Было за полдень. На улице ни души, лишь только где-то в серой глубине неба громко горланили пролетавшие гуси. Потоптавшись по двору, Григорий присел на пенек. Достал кисет и, по-детски улыбнулся, вспомнив любимую поговорку отца. На знакомый запах махры, из скирды, у пригона, вылез заспанный Волчок. Вытянув лапы, протяжно зевнул и, радостно виляя хвостом, поплелся к хозяину.
— Что, лентяй, выспался? — ласково потрепал его Гришка.
— Ну, беги с дружками, побегай!
Волчок понимал хозяина с полслова и с восторженным лаем рванул через калитку на улицу.
— Вот зараза, чуть с ног не сшиб! — раздался ему вслед знакомый голос.
Григорий обернулся. У ворот, навеселе, стоял его двоюродный брат, Федор Шевченко.
— Здравствуй, братка! — поприветствовал он хозяина.
— Здорово, коль не шутишь!
— Зашел вот тебя повидать, — подмигнул Федор, похлопывая по отдутому карману заношенного пальто. — Сергеевна-то твоя дома?
— Дома. Носки ребятишкам на зиму вяжет.
— Ну, неси тогда стакан и закуски. Здесь посидим.
Охочий до водки Григорий, забыв про поросенка, гремя сапогами, лётом слетал в дом и обратно. Услужливо усадив Федора за сбитый стол под облетевшей черемухой, торопливо разложил скудную закуску:
— А ты что сегодня гуляешь? Ты же в школе должен быть. Выходной, что ли?
— Да ну их, в Бога мать! — злобно сплюнул Федька и, вытянув обиженно губы в трубочку, протянул, — им Федор Федорович нужен был, когда Нюрка техничка преподавала. Как только отстроил, поднял школу, так сразу лишним оказался. Диплома, говорят, у тебя нет. Уволили, гады. На наряд с мужиками ходить буду.
— И правильно. С лопатой оно попроще, тут дипломов не надо, – добродушно одобрил Гришка, подставляя стакан.
— Это тебе попроще, ты всю жизнь с лопатой! У меня, восемь лет армейски как коту под хвост. Тут еще и со школы уволили! А я все-таки офицер! — вдруг вскипятился Федор.
— Ты что, один офицер, что ли? — успокаивал его Гришка. — Вон, Венька Сембратович – капитан, на фронте ротой командовал, а сейчас коров пасет, и не горюет.
— Венька ротой командовал?! Кто бы этому жлобу роту доверил. Да он младшим политруком был! Газетки твой Венька всю войну развозил. Трепач из политотдела. По их газетам и листовкам, мы немцев, сколько их есть на белом свете, к сорок третьему всех бы уже перебили. Партия Веньку кормила. Но он и ее просрал. Когда в голове извилин мало, рано или поздно скажется. Ему бы партии пятки лизать, а он бутылку обнимал. Вот и турнули его. Коровам хвосты крутить! — пьяно выпучив глаза, прохохотал Федька. — Это я пехотное училище с отличием закончил, мог бы, как минимум, батальоном командовать. А мне дулю! До Победы во взводных, лейтенантом ходил. Три ранения, ни одной награды. Да и у тебя их не густо. Контузия, ранений куча, а на груди не одной медали нет.
— Их тогда нашему брату не шибко давали, — смущенно, перебил его Григорий. — Хотя я и так счастлив, другим похуже досталось. Не успевали друг друга закапывать.
— Да не в этом дело! — рубанул рукой Федор. — Меня не раз представляли к награде, к званию, но все рапорта через особиста. А тот их в клочья. Такой же жлоб был, как твой Сембратович. И все из-за этих двух мудаков!
— Каких мудаков? — не понял Гришка.
— Да из-за брательников наших, моего Мишки и твоего Ваньки!
— А чем же тебе Ванька с Мишкой помешали? — опять недоуменно переспросил Григорий.
— А ты будто не знаешь. Трусы они, в плен сдались. Предатели! — злобно подытожил Федька.
Гришку, Ваньку и Мишку призывали в первые дни июля. Страшный был год. Рядовой пехотинец Григорий, конечно же, не мог даже представить всей трагедии Красной Армии, постигшей ее в начале войны. Судил о ней он лишь по гибели своей части. В октябре сорок первого их полк попал в окружение. Командование, почуяв опасность, сбежало. Голодные, без патронов, в одних гимнастерках, штыками и лопатами отбивались они тогда от наседавших финнов и эсэсовцев. Лишь только на десятый день к ним пробился нарочный с приказом оставить высоты. Но у израненных, обессиленных бойцов уже не было сил на отступление. Поняв, что помощи не будет, командовавший ими Строкин*, спасая знамя полка, собрал самых сильных в небольшую группу. С этой группой Гришки и удалось вырваться из кольца. Знамя тогда, они вынесли. А вот, большинство истощенных бойцов, попало в плен. Эти бои на высотах до гроба врезались в память, сформировав насчет плена, его собственное мнение. И брошенные Федькой слова мгновенно вызвали у него бешенство:
— Ах ты, говнюк, в Бога мать! — заорал он. — Да ты войны не видал. Ты на фронт в сорок третьем приехал, когда медали делили! Предателей нашел!.. А ну-ка забирай свою водку и пошел на хер с моего двора! — вскочил разгневанно Гришка и, сунув Федору бутылку, вытолкал его за ворота.
— Вот гад, приперся! Разозлил тока! — кидая с выдохом навоз, возмущался Григорий. — Медальку ему не дали. Так он в предатели всех записал!
Свидетельство о публикации №120012201224