Трилистник коктебельский
Банда ангелов в Доме поэта –
И навек в блеске крымского лета
В нём и гости его и хозяева.
ГУМИЛЁВ
Подъявший секиру и лиру,
Воспевший ружьё и весло,
О Слове поведавший миру,
Сияньем затмившем Число.
Языков двадцатого века,
Плывущий беспечно в Китай,
Концом абиссинского стека
В Господний стучащийся рай.
Георгия лента истлела.
И звуком не полнится слух...
Навеки отвержено тело,
Но вновь обновляется дух.
МАНДЕЛЬШТАМ
1.
Летя во тьму, в безвестность, в бессловесность,
Один лишь дух, почти что бестелесность,
Без возраста, без имени, без страха,
Безвременно слетевший к чадам праха
И сам давно рассыпавшийся в прах
С невысказанным словом на устах.
2.
Плывём. Куда ж нам плыть? Стезёй ковчега,
Заветного достигнувшего брега?
Не сбиться как? И вот на помощь нам
Призвав пучин библейских Моби Дика,
Летит с масличной ветвью Эвридика,
К Европе кит стремит нас по волнам.
Таинственно спасённые во чреве,
Излившись в благодарственном напеве,
И мы спешим к сиенским высотам,
Где с райского слетают небосклона
На луг цветущий лебедь Аполлона
И Данта шмель – блаженный Мандельштам.
3.
Родился Бродский. Умер Троцкий.
В зените злобы век уродский.
В почёте штык и ледоруб,
И не до нобелевских труб.
Но, тёзку с пьедестала сбросив,
В другом году другой Иосиф,
Очнувшись в чердынском плену,
Почуял под собой страну –
От камского дебаркадера
До ледоруба Меркадера,
От Чёрной речки до Второй,
Такой же чёрной и сырой.
А Чердынь там или Воронеж,
Иль сруб, где звука не проронишь –
Не всё ли ссыльному равно –
Уж всё заверчено давно.
ЦВЕТАЕВА
...И страшно не участи мужа,
Едва ль её участь не хуже –
Зреть тьму поглотившую дочь.
О, есть ли беззвёзднее ночь?!
Уж ей на земле не житьё.
И жаль не себя самоё –
Жаль милого сына, который,
Вернувшись в недобрую пору
С ней вместе на круги своя,
Погибнет за други своя.
Свидетельство о публикации №117031500602
зпт в крайнем четвёртом стихе эпиграфа.
Я заметил, как Вы уважаете зпт.
С добром
Анатолий Викулин 19.02.2018 15:51 Заявить о нарушении
В знаменитом стихотворении Баратынского "Мысль"
(Сначала мысль, воплощена
В поэму сжатую поэта,
Как дева юная, темна
Для невнимательного света;
Потом, осмелившись, она
Уже увёртлива, речиста.
Со всех сторон своих видна,
Как искушённая жена
В свободной прозе романиста;
Болтунья старая, затем
Она, подъемля крик нахальный,
Плодит в полемике журнальной
Давно уж ведомое всем.)
даже и в академических изданиях по-видимому так до сих пор не восстановлена пропущенная Баратынским или его прижизненными издателями, но совершенно необходимая запятая после слова "жена" в шестой строке, так как "искушённая жена" здесь, конечно, - не персонаж из "свободной прозы романиста", а входит в триаду трансформаций "мысли" от "девы юной" в "поэме сжатой поэта" до искушённой жены" в "свободной прозе романиста" и "болтуньи старой" в "полемике журнальной".
Характерно, что эту запятую восстановил, кажется, только Юрий Тынянов (или его посмертные редактора, а может быть, и просто правильно истолковавший общий смысл стихотворения корректор, - я не проверял сейчас это по прижизненным публикациям Тынянова) в своей статье двадцатых годов "О Хлебникове":
"Как случается олитературение, внедрение в литературную поэзию поэзии поэтической? Баратынский писал:
Сначала мысль, воплощена
В поэму сжатую поэта,
Как дева юная, темна
Для невнимательного света;
Потом, осмелившись, она
Уже увертлива, речиста,
Со всех сторон своих видна,
Как искушенная жена,
В свободной прозе романиста;
Болтунья старая, затем
Она, подъемля крик нахальный,
Плодит в полемике журнальной
Давно уж ведомое всем.
Если отбросить укоризненный и язвительный тон поэта-аристократа, останется формула, один из литературных законов. „Дева юная” сохраняет свою юность несмотря на прозу романиста и журнальную полемику. Она только более не темна для невнимательного света."
Точно так же более столетия никто не замечал нелепость концовки эротического стихотворения Баратынского "Леда":
И вырывается у Леды
И детства крик и неги стон.
Замечательный ревнитель чистоты русской речи Василий Ильич Чернышёв, один из основателей в 20 веке культуры речи как филологической дисциплины, в своей незавершённой и неопубликованной при его жизни монографии 40 годов о Баратынском осторожно заметил на полях последней строчки (цитирую по памяти - книги сейчас нет под рукой): "Здесь, вероятно, должно быть, какое-то другое слово...". Это другое слово мне пришло в голову ещё в начале 70 годов, ещё даже до прочтения предположения Чернышёва, и, слава Богу, в ряде современных изданий Баратынского эта строчка (не проследил, где это произошло впервые) была наконец исправлена:
И вырывается у Леды
И девства крик и неги стон.
Да что далеко ходить за примерами - вспомним начало пушкинского "Онегина":
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Я бы воспроизвёл эти строки в современной пунктуации таким образом:
«Мой дядя - самых честных правил,
Когда не в шутку занемог.
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Слово "когда" у Пушкина употреблено в почти забытом теперь значении "если", о чём мы как правило не догадываемся из-за принятой пунктуации, но если поставить точку вместо запятой в конце второй строки (а эта запятая на самом деле и у Пушкина безусловно разделяет всё четверостишие, так сказать, на правах точки на две части и означает всего лишь окончание первой фразы), то становится ясно, что "дядя самых честных правил" - совсем не постоянное и неизменное свойство или качество "дяди", а что "дядя" у нас удостаивается чести стать "дядей" "самых частных правил"(что, впрочем, безусловно хорошо и правильно с точки зрения "молодого повесы" Онегина, потому что ему достанется очередное наследство), только если он "не в шутку" (то есть, во-первых - всерьёз, на самом деле, а во вторых, "не в шутку" значит здесь ещё - и тяжело) "занемог". Но мы обычно из-за запятой вместо точки в конце второй строки воспринимаем всё это начальное четверостишие пушкинского романа как громоздкую и, надо сказать, довольно бессмысленную синтаксическую конструкцию (например, совершенно бессмысленно, да и избыточно тогда употребление местоимения "он", раз уж есть одно, и вполне достаточное, подлежащее "дядя"), и существует целая литература, зачастую украшенная именами и великих филологов, об истолковании этого столь загадочного из-за злосчастной запятой четверостишия (на самом же деле, как мы видим, состоящего из двух довольно простых и ясных фраз).
Виктор Коллегорский 21.02.2018 07:34 Заявить о нарушении
Виктор Коллегорский 22.02.2018 08:42 Заявить о нарушении