Свинюшник Гадаринский
Глава 2. В камере пыток
Верочке наконец-то удалось найти работу.
Взятку за трудоустройство заплатила за неё богатая тётка из Самары. Богатой-то она была исключительно по советским меркам, но щедростью своей превосходила всех крезов и рокфеллеров вместе взятых.
- Ах, тётя Маня, тётя Манечка, - думала девушка, поднимаясь по лестнице на восьмой этаж поликлиники – лифт, как всегда, бездействовал, - что бы я делала сейчас, если бы не ты? Работала бы медсестрой у Хорошкевича? Никогда! Пусть пристаёт к той размалёванной путане, что явилась к нему на поклон, едва лишь я подала заявление об уходе!
Но печальные, тревожные, гонимые из сознания мысли подспудно нашептывали ей, что груз её нового служебного положения не намного легче, чем старый.
Нет, нет! Интересной была её служба и любимой, к тому же организована она была по последнему слову науки: полгода работы на диспансерном приёме и полгода – в стационаре. И трудностей она не боялась. Её беспокоила мысль о состоянии здоровья доктора Регины Петровны, с которой ей предстояло работать. Ей непонятна была диагностическая логика своей шефини, подтверждавшая общеизвестное мнение, что психические болезни заразны.
Конечно же, медсестре не подобает ставить диагнозы врачу, в подчинении которого она находится.
«Всяк сверчок знай свой шесток», - назидал её недавно Хорошкевич. Верочка была выдержана и скромна, как и подобает сестре милосердия, но её милое сердце почему-то бунтовало и возмущалось, когда врач награждал больных уму непостижимыми диагнозами.
Именно по этой причине ей хотелось порой крикнуть своим пациентам:
- Опомнитесь! Что вы делаете?! Бегите, бегите прочь, остерегайтесь доктора Регины. Она опаснее всех ваших психозов…
Но вместо этого Верочка улыбалась, приглашая посетителей на приём, и всячески старалась подбодрить их.
Она никогда не забудет, как в один из первых дней её сестринской практики попал под жернова Регининой диагностики преподаватель музыкального училища Алик Гальперин. Он пришел, дабы, с его слов, облегчить свою смятенную душу. Беспокойные руки Алика были тонки и красивы, как у любого истинного скрипача, а глаза тоскливы и тревожны:
- Понимаете, доктор, я потерял своё творческое лицо… Моё «я» ушло, удалилось от меня, оставило меня пустым и никчёмным. Я стал похожим на морскую раковину, из которой изъята живая плоть… Ветер гудит, производит в ней музыкальные звуки, но она – всего лишь безжизненный предмет, будоражимый стихией…
Регина Петровна лязгнула вставными челюстями и написала в амбулаторной карте заключение: раздвоение личности, эс-цэ-ха (то бишь шизофрения)…
Потом два дебильных члена студсовета привели на приём растерянную девчонку, она была красива, очень красива и, видимо, по этой причине Регина сразу же, без обиняков выдала ей направление в психприёмник.
- Наша больная! – объяснила она недоумевающей Верочке. – Вдумайся только: ездила со стройотрядом в Сургут, заработала немалую денежку и вместо того, чтобы положить её в банк, накупила разных вещей и раздала их! Где тут, спрашивается, логика?
Регина презирала буржуазную идеологию, вторгающуюся в такой правильный, такой безукоризненный мир развитого социализма, с её атрибутами: благотворительностью, религией, непонятными, но, без сомнения, извращенными видами искусства… А в тот день она была, похоже, с большого бодуна, потому что красные кропочки её глаз на обрюзглом лице тускло тлели, словно те злополучные искры, из которых так внезапно и страшно иногда разгорается пламя…
Верочка не отважилась на дальнейшие расспросы. Она вообще предпочитала с тех пор молчать в присутствии Регины.
Вот и теперь, спеша на работу, она наглухо закрывала в своей душе все окна и отдушины, через которые могли бы выползти наружу её любознательность, мысли, чувства и суждения.
Но, переступив порог кабинета, в котором ей предстояло сегодня работать, Верочка чуть не упала. Произошло это оттого, что, во-первых, трудно было удержать равновесие на липком и скользком полу, а во-вторых, от неописуемого ужаса.
Она коротко вскрикнула и, оставляя на зелёной ковровой дорожке кровавые следы, опрометью кинулась по коридору к кабинету заведующей. Дверь оказалась закрытой.
-Телефон! Где здесь телефон?! – простонала девушка, толкая дверь в расположенный рядом кабинет старшей медсестры. Ядвига Станиславовна была уже на рабочем месте. Она восседала в плюшевом кресле, добротная и надежная, как само это старомодное кресло.
- Что случилось? – невозмутимо спросила она.
- Телефон… надо срочно вызывать милицию, - чуть не падая в обморок, пролепетала девушка.
Ядвига накапала в кофейную чашку двадцать капель пустырника:
- Успокойся! Что, какой-нибудь псих беснуется? Оскорбил, ударил?
- Нет… там, в кабинете… на полу, на стенах – всюду кровь!
- О-о-о! Так бы и сказала, - облегчённо вздохнула старшая медсестра, осторожно отнимая у Верочки телефонный аппарат. – Опять!
- Что – опять? Опять … кого-нибудь?
- Да нет же, нет. А разве ты не знаешь, какое отделение расположено над вашим кабинетом на девятом этаже?
- Какое? Может, реанимация, морг, операционная? – сумбурно размышляла девушка.
- Ах ты, недотёпа! Не удосужилась поинтересоваться: весь девятый этаж занимает станция переливания крови! Так что милиция тут не нужна. Впрочем, звонить всё-таки придётся!
И она набрала на диске какой-то номер.
- Алло! Это санитарная? Мне нужен Вислоух. Ах, это вы, Виктор Вячеславович? Доброе утро. Это из поликлиники Каминская вас беспокоит. Опять затопила нас станция переливания! Ужас что творится! Как в камере пыток – всюду кровь. Пришлите комиссию, пусть вкатят им штраф на полную катушку!
Потом набрала другой номер и заорала:
- Галя! Вы что, опять сливали негодную кровь в канализацию? Как что случилось? Тромб у нас, тромб в сточной трубе! Загляни – увидишь! Весь этаж в крови! Кровь ведь это, кровушка народная! Ах, срок годности истёк? За ненадобностью? Какой ещё автоклав, какая утилизация?! Рекомендовали вам захоронение – будьте добры – зарывайте! Как – где? Мало ли у нас лесов? Отвозите! Что? Ну да, можно и в скотомогильник. А утилизационную вам никто не построит. Сама знаешь, какое у нас сегодня финансовое положение. За электроэнергию платить нечем. Так что гуд бай, Галя! Жди гостей из санстанции!...
И она с силой опустила трубку на рычажок. Потом открыла дверь в коридор и крикнула:
- Евдокия Андреевна! Зовите девочек из регистратуры! Практиканток зовите! Надо весь этаж генералить. Да не забудьте хлорамин со склада взять: триста граммов на ведро – килограмма три потребуется! Да живее – скоро приём начнётся!
И, вздохнув, прибавила:
- Разорение, да и только!
1990 г.
Свидетельство о публикации №113080100508