Георгиевский крест

(Описываемые события имели
место на Кавказе в 1827г.)


Кипит шампанское в бутылях.
Хмельной гитары перебор.
Журчит про небыли и были
проникновенный разговор.
Табачный дым в потёмках тает.
Пылятся сёдла на полу.
И крест Георгия мерцает
в петлице ротмистра Лау.

Чужие звёзды…
В поднебесье
луны кровавый ятаган.
И чудо. Звуки русской песни
в краю свирепых агарян.
Петрухи, Сидоры, Демьяны,
я вас из прошлого зову.
Я помнить вас не перестану,
борисоглебские уланы,
гвардейцы ротмистра Лау.

                *      *      *

Горячий дым, мешаясь с пылью,
висит над Таушан – Тепе.
Там, распростёрши фланги – крылья,
навстречу воющей толпе
под мерный рокот барабанов,
не отставая от знамён,
змеится в мареве стеклянном
за батальоном батальон.
У самых верков Ахалцихе
звенит кавалерийский бой.
Казачья лава сабли, пики,
взметнув, несёт над головой,
вбирая встречные потоки
и растворяя без следа.
Звенит струною бой жестокий,
бой азиатский, господа.

А где-то голубеют дали,
к реке спускаются сады.
Там нет ни злобы, ни печали
и изобилие воды.

А здесь как минимум не сладко.
Такое пекло, волком вой.
Скучая у штабной палатки,
пот утирает часовой.
Примчался взмыленный и нервный
простоволосый адъютант.
Увёл последние резервы
и всех нестроевых солдат,
оставив наблюдать порядок
довольно скромный гарнизон,
не отдыхавший сутки к ряду,
кавалерийский эскадрон.
Остались над притихшим станом
нести пассивный караул
борисоглебские уланы
гвардейцы ротмистра Лау.

Торчат, покачиваясь, пики.
Чуть шевелятся флюгерки.
А зной невыносимо дикий,
и никакой такой реки.
И никаких таких колодцев.
Пучки седого ковыля.
Пустое небо. Уйма солнца.
Сухая, квёлая земля.

На сером, ноздреватом камне
угрелся сытый скорпион,
блаженно поводя клешнями,
сидит в раздумья погружён,
и с поволокой оловянной
взирает на окрестный мир,
как обкурившийся кальяна
самодовольный сераскир.

-   Ну, чисто адовое лихо.

-   За экий грех такая страсть?

-   Неужто за понюх без чиха,
    без покаяния пропасть?

-   Не суесловь, судьба прищучит.
    Того гляди, окажет честь.

-   Пожалте вам… Каналья случай
    уже несёт дурную весть.

Конь осадил.
Казак с размаху
не то слетел, не то упал.
Поправил сбитую папаху.
Честь незатейливо отдал.

-   Двоих на месте положили,
    а я отбился и утёк.
    Их валит сотни три – четыре.
И ткнул нагайкой на восток.
Сказал и сунулся в копыта,
нелепо ноги подломив,
навоевавшийся досыта,
ещё не мёртв, уже не жив.

Вот и они.
Куда как скоры
на неприязненный помин.
И как из ящика Пандоры,
как пух из порванных перин,
ну так и сыплют делибаши.
И нет им счёта и конца.
Не попадись. Сожрут без каши
любого чудо молодца.
Мелькают алые шальвары
и белоснежные чалмы.
Кольчуги вспыхивают жаром
как узорочье Хохломы.
Сомнут.
Сомнут и не заметят.
И погуляют по тылам.
Сначала Ваньки, Гришки, Петьки
костьми улягутся,
а там…,
влетев в долину Арарата,
начнут разбойничий погром.
Ну как российскому солдату
не призадуматься о том?

-   Уланы! Помните присягу.
    Сомкнись плотнее. Сабли вон!

Да – с, господа. Уж коли брага
налита в чарки (Миль пардон.),
Как говорит простонародье:
«Хрен думать. Наливай да пей».
Мужик, он добрый по природе,
но в нём три тысячи чертей.

Щетиной опустились пики.
Скользнули сабли из ножён
На стали заплясали блики.
Секунда.
Замер эскадрон.
«Марш, ма-арш!»
Обученные кони
безинтервальною стеной
под звон трубы, в копытном стоне
пошли пластаться над землёй.
Демьяны, Федьки, Алексашки.
Отцы, братья, мужья, сынки,
на брови напустив фуражки,
под подбородки ремешки,
сливаясь с конским силуэтом
и приподнявшись в стременах,
несутся бурей, не воспетой
ещё когда либо в стихах.
Не продохнуть от напряженья.
Сосредоточенно молчат
в каком-то дерзком упоеньи
видавших невидаль солдат.

Согласно, стройно буря мчалась
как на учениях не раз.
И тихо полыхала ярость
в прищурах воспалённых глаз.
Савраски, Орлики, Цыганы,
звездою меченые в лоб,
несли, ощериваясь пьяно,
знакомый чувствуя озноб.
Сейчас… .
Сейчас ударят в пики,
потом сломаются древки.
Потом, как бабы драли лыки,
артельно сбацают клинки.
И все погибнут.
В одночпсье
искрошит лютая орда.
Приходит горе да злосчастье
с бедой в обнимку, господа.

Но, то ли промысел господень
отвёл немилосердный рок.
А может в некотором роде
какой иной туземный бог
явил нечаянную милость,
высокий азиатский «штиль».
Картина скоро прояснилась,
как только поредела пыль.

Стена улан прошла по склону
и, не на шутку распаляясь,
ни с кем и никуда с разгону
не сшиблась и не ворвалась.
Далёко всадники маячат.
На прежнем месте пустота.
Запамятали,  не иначе,
нуждишку справить у куста.
Умчались турок легионы,
готовые ударить в тыл
и фланг российским батальонам.
Утратив фанатичный пыл,
струхнули, видимо, без меры
и очумели без вина.
Умчались бешенным карьером.
Осталась пыли пелена.
Труба заливисто пропела:
«Конец атаке» и «Отбой».
и троекратно прогремело
«Ура» над выжженной землёй.

*      *      *

Горячий дым, мешаясь с пылью,
висит над Таушн – Тепе.
Там, свирипея от бессилья,
в бегущей мечется толпе
паша и волею Аллаха
непобедимый сераскир.
Змея безволия и страха
уже забралась под мундир.

Стоят по четверо в колонне,
хвостами обметают мух,
тихонько всхрапывая, кони.
Безлюдный лагерь тих и глух.
Кузьмы, Петрухи, Аверьяны –
команда ротмистра Лау.
Борисоглебские уланы
несут пассивный караул.

В краю богами позабытом,
где воздух адски раскалён,
лежит, размазанный копытом
по камню, сытый скорпион.



















 
      


Памяти оплывшая свеча
блекла,


Рецензии