Атланты
Один, что повыше, похож был на Толика Каца,
но только повыше. И Толик не любит смеяться,
а этот смеялся и был не в пример веселее.
Другой, что пониже, похож был на Толика тоже,
но только потолще, и руки не столь волосаты.
А Толик, с тех пор как уехал в далекие Штаты
году в девяностом, а может, и капельку позже,
еще похудел, говорят, от своей ностальгии,
остались от Толика кожа да кости – и только.
Атланты дошли до кафе и уселись за столик.
Казалось бы, те же, а сели – так сразу другие.
Один, что с усами – похожий на Мишку Попова,
того, что попал под машину на прошлой неделе.
Другой, длинноносый – похожий на Гию Канчели,
с кем хочешь готового выпить, нашелся бы повод.
Они заказали два раза по самые двести,
тарелку колбаски, ветчинки, грудинки, корейки,
их речи текли, как текут вавилонские реки,
их слезы текли не из глаз, а из самого детства.
Сменялись столетия, солнце садилось за тучу,
закрылось кафе, и атлантам пришлось убираться.
Один стал похожим опять на несчастного Каца,
другой, почему-то, стал вылитый Юлиус Фучик.
Держали их под руки добрые кариатиды –
откуда они там взялись, до сих пор неизвестно –
и все вчетвером распевали забытые песни
и шли в темноте безвозвратно в свою Атлантиду.
Свидетельство о публикации №112020801516
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
Павел Сух 21.04.2012 18:23 Заявить о нарушении
Только не вижу ничего общего у него с моим стёбовым.
Александр Ра 2 21.04.2012 18:44 Заявить о нарушении
Павел Сух 21.04.2012 22:48 Заявить о нарушении
Александр Ра 2 21.04.2012 22:58 Заявить о нарушении