Радомский ручей. Рассказ
Потеряв в подвернувшейся не кстати бочажине часть воды, он с трудом перебрался через крутой её бережок, отыскал дождевую промоину и легко покатился по ложу, прибирая в пути серебристые брызги росы и недвижно лежащие блюдца ночного дождя.
Над ручьём в вышине перескрипывались старые кедры, переминались с ноги на ногу узловатыми растопорщенными по земле корнями и мешали течению, обрывая с себя пересохшие сучья и кидая их вниз на тропу молодого ручья.
Он, ворчливо журчал, обегая стволы и заплоты, улюлюкал струёй, передразнивал шорох листвы и встречал близнецов, наполняясь, бугрясь и смелея, насыщался водой, собираясь осиливать путь.
Мохноглазая серая сова проводила его черно-желтым настороженным взглядом, бормотнула, кивнув, глуховатый напутственный звук и, упав на крыло, подминая напруженный воздух, бестелесною тенью прошлась по долине сырой...
Первые лесные километры давались ручью с трудом . Глубины и напора ему не хватало - тайга, несмотря на частые гривы и балочки, в основном, была ровной, уклоны едва ощущались, и потому приходилось петлять и вертаться в поисках лёгкого пути на север, в долину широкой реки. Ручей раздражался шумливым гомоном, досадуя на себя за свою слабость и на частые препоны, отнимавшие время и силы, а потерю воды на залив попадавшихся балок ощущал как обиду и козни матерой тайги.
В его чистом потоке никто ещё толком не жил, разве лаковый жук, не успевший убраться с дороги, поплескался испуганно кривыми суставчатыми лапками и, вцепившись в траву, подтянулся, сопя и ругаясь, и опять заспешил по своим неотложным делам.
Но в какой-то момент ручей ощутил, что ему уже не нужно подлезать под случайные коряги и обегать муравьиные кучи - надо просто напрячься, шумнуть упрямо волной, приподнять на себя возникшую преграду и снести её вниз, поиграв мускулистой струёй.
Он вдруг увидел, что по краям течения образовались берега, два берега: один крутой и толкающий, другой пологий и ласковый. И тогда ручей догадался, что он становится речкой, пусть ещё узенькой и неглубокой, но никак не ручьём и тем более не озёрным стоком.
И он решил, что пора завести в себе жизнь.
Но жизнь получилась какая-то смешная и маленькая: в омутках и заливчиках, где отстаивался ненужный мусор, затрепыхались тоненькие вертлявые червячки. Они щекотали застойную воду, крутились короткими красными ниточками и вообще вели себя крайне несерьезно. При всем при том, завлекали в ручей раскоряченных, с круглыми глазами, зеленых тварей, бесцеремонно шлёпающих мягкими брюшками в воду и баламутивших её, поднимая уже отстоявшийся ил.
"Нет, значит, я еще не речка", - подумал ручей и немного расстроился.
Пробежав еще какое-то время, он забыл про свою неудачу, потому, что едва не попал в широкое, тяжело разлегшееся посреди леса болото. Пологий уклон, незаметно подобравшийся сбоку, предательски подманивал своей чистотой и легкой проходимостью и, если бы не пересекавший его мелкий овражек, ручей наверняка занырнул бы в угрюмую, дурно пахнущую тину и - прощай чистота и свежесть, и - прощай полноводная чудо-река!
Но, скользнув под уклон, разогнавшись на вольном просторе, ручей споткнулся об острую прорезь овражка, вскипел от негодования и только спустя полверсты понял, какой страшной участи он избежал.
Овражек принял в себя ручей по-братски. Его глубокое нутро было надёжным и спокойным. Не нужно метаться в поисках направления, не нужно таскать на себе надоевший сушняк и гнилые коряги - катись и катись по ровному гладкому дну; ни забот, ни проблем, ни опасных негаданных встреч...
...Овраг кончился внезапно.
Разломив на две неравные части большой холм, он исчез, распахнув перед задремавшим было ручьем широкую ровную долину. Поросшая мелкой травой и редкими снопиками кустов долина лежала под синим просторным небом, поглядывая ввысь такими же синими лужицами озер, перевязанными тонкими ленточками проточек и ручейков, вроде бы совсем и не текущих, а так, для виду, заполненных отсвечивающей водой.
Ручей растерялся от неожиданности и даже замедлил свой бег, сомневаясь: а стоит ли в эту долину спускаться?
Но, видя недвижность озер и протоков, помчался меж ними, играя задиристо сильным течением и ловко обходя широкие, ленивые водоемы, вливался в стоячую мелочь, с собой увлекая застойный, недвижимый мир.
Долинные воды наполнили тело ручья новоявленной силой. В порыве движения он вобрал в себя все, что таилось в стоячей воде, камышах и сплавине, растолкал шириной тесноватые уже берега, и проснувшийся люд - сорожняк, карасишки и окунь оживили ручей долгожданной веселой игрой.
На его призывный, уже не младенческий рокот пошло из лесов на водопой матёрое зверьё, и слегка притопив травяное, с боков, побережье, он делился водой и счастливо плескался, смеясь...
...Вековая тайга остудила задиристый пыл шаловливого потока, наклонившись над ним и закрыв осуждающей листвой голубизну высокого неба.
- Потрудись, потрудись, - скрипели по-стариковски кедры и валили обескоренный сухостой на прозрачное тело ручья. Замшелые, в седом ягеле, бугры подпирали с боков, заставляя ручей завиваться в стремнины и глухие, заросшие корявым кустарником овраги, подставлялись течению: мой, вороши, разгребай!
Ручей посуровел, заугрюмился, углубил неудобное ложе и, порой, огрызался, ломая очередной заплот. Неосторожный зверь, поскользнувшись на осклизлом бревне, рисковал утонуть в глубине тёмного водоворота. Прозрачная чистота заменилась коричневой торфяной мутью, и по топкому дну начал ползать брюхатый налим...
...Но, на то он и путь, что бы множество жизней и судеб испытать на себе и наполнить течение вод, а иначе зачем начинать ключевым первогодком и заканчивать им же в вонючем болоте лесном...
...Незаметно для себя ручей обрёл глубину и степенность. Он уже не метался от бугра к оврагу, а выбирал дорогу сам, подрезая волной выпирающий бок несговорчивой гривы и ссыпая песок на продавлины плоской земли.
По своим берегам он наметывал чистые пляжи, уширял перекаты, грея на мелководьях остуженную быстрым течением воду и пускал по песчаному дну пескаря и моллюсков, отсыпая им корм из богатых запасов своих.
В недоступных для взгляда глубинах ручья появилась серьёзная рыба, потянулся в верховья живой караван икряного, остромордого хариуса, и ручей озаботился рыбьим потомством, заливая низины прогретой и чистой водой.
Мелкое, рассыпчатое серебро шебутного малька расцветило убранством пока ещё скромный пейзаж, но уже заложило основу полезной реки, и к её берегам иногда, ещё очень нечасто, подходил, между прочим, в зелёной штормовке рыбак...
...Первая моторная лодка неприятно поразила широкий ручей. Он поёжился и взволновался, ощутив на спине инородный, ревущий предмет. Он задвигал течением, пытаясь прибить к берегу надоедливое, режущее острым форштевнем и буравящее винтом существо, но оно подчинялось совсем не ручью, а кому-то, кто сидел наверху и держал направляющий руль.
Осознав бесполезность открытой борьбы с иноземцем, он решил подождать, улучить подходящий момент и тогда поглотить и предмет, и того, кто нарушил заповедный покой обитателей тела ручья.
Но рыбак заглушил стрекотанье винта и мотора, выпрямился во весь рост и, поднеся к заросшему бородой рту сложенные рупором ладони, вдруг крикнул: "Здравствуй, Радом!.."
И ручей обомлел.
ОН впервые получил ИМЯ!
Странное, красивое сочетание звуков, в котором отразился весь предыдущий с таким трудом пройденный путь. В этом кратком, но таком радостном и солидном слове ручей почувствовал и уважение, и почтительность, и любовь, и хорошую зависть, и признание равенства в мире людей и природы, и ещё кое-что, непонятное, но - хорошо!
Он плеснулся волной по облезлому, мятому борту, покачал на себе неуклюжую, гулкую жесть и ликуя понёс, именованный сказанным словом, лучезарную весть на желанную встречу с рекой.
Свидетельство о публикации №111112108924