Роберт Сервис. Блоха по имени Люсиль

То не слух, не сплетня и не подвох – что парусник «Нэнси Ли»
Ходил на ловлю полярных блох за край ледяной земли.
Блох собирал заграничный князь – транжира, мот и чудак,
Фунт за штуку платил не скупясь, словно это медный пятак.
В предвкушеньи награды мы были рады в дурацкое дело влезть;
Росомаха, волк – всё польза и толк: насекомых в шерсти не счесть!
Только знай пластай: вот горностай, а вот чернобурый лис,
Бык, лось, карибу... Попытай судьбу: в них блохи не завелись?
Охота легка: завалим сурка, норку, тюленя с моржом,
Шкуру дерём и добычу берём, а сами от счастья ржём.
На небе луна, снегов пелена, и край морозный, глухой –
А мы резвимся и веселимся над каждой новой блохой.

Пахнуло зимой – нам пора домой, да гложет досада-злость:
Улов неплох – но медвежьих блох добыть нам не удалось.
С печальной миной мне шкипер длинный сказал: «Я ждать не могу,
Крепчает ледок – так что ты, браток, останься на берегу.
Успеешь авось медведя добыть – зима чертовски длинна,
Придурок-князь за кусачую мразь отвалит тебе сполна».
Сказал я: «Кэп, твой уход нелеп, зачем упускать деньгу?
А я клянусь – с тобой поделюсь, иначе я не могу».
Он преспокойно сплюнул за борт и молвил: «Ты, парень, лих;
Хороший кусок с коровий носок зачем делить на двоих?»
И «Нэнси Ли» исчезла вдали, и я остался один –
На побережье, в стране медвежьей, среди торосов и льдин.

Господь сохрани, как тянулись дни – не бежали, брели пешком;
Я тощал, худел, у костра сидел с трубкой, верным дружком.
Петь пытался – голос срывался, песня сменялась мольбой,
Дремал и бредил – в бреду медведя я видел перед собой;
Что облако туша – разом потушит все звёзды на небесах,
Голодная пасть, когтищи – страсть, и адский огонь в глазах.
Кружа, как пьяный, я ставил капканы на стуже и в темноте,
И в них немало зверья попало, да все зверюги – не те.
Нигде ни следа – хоть туда-сюда я летал из конца в конец;
И в лоб себя хлопнул: «Да чтоб я лопнул! Медведь – изрядный хитрец».
И вот – случилось... Солнце садилось; сказал я: «Ужин вари!» -
Но медвежий рык, неистов и дик, прозвучал у самой двери.
Я взвёл затвор и пальнул в упор, и убил его наповал.
А в ухе – ха-ха! – у него блоха! О, как же я ликовал!

Ну вот, наконец! Смеюсь, как юнец: порядок, пошли дела!
Сцапал беглянку и сунул в жестянку, чтобы не удрала;
Стеклянной крышкой прикрыл малышку – ей нужен света чуток;
Скачи, пляши, утеха души; цвети, как в саду цветок.
Я слегка отупел – я ей песни пел, я ей был защитник и друг,
Я пускал её на кормежку в леса моих волосатых рук.
Много скорбных душ снежная глушь разделала в прах и пыль;
Сторонясь греха, я решил: блоха наречется мною - Люсиль.
Слава Богу, сдалась наконец зима, льды от берега отошли,
И в заливе – ура! – я узрел кливера восхитительной «Нэнси Ли».
Я взошёл на борт, и счастлив и горд, слегка распахнул доху –
И народ прибалдел, когда углядел добытую мной блоху.
Всё остальное было как сон; короче сказать – не совру,
Пятого мая, все сроки ломая, мы прибыли ко двору;
Пальмовый край, тропический рай, восточной неги печать;
Толстуха-княгиня, видом богиня, изволила нас встречать.
Князь, княгиня и я втроём прошли в освещённый зал;
Любезный князь, шутя и смеясь, вина подать приказал.
Я глотнул глоток, жестянку извлёк, поведал скромную быль;
Они смеялись и умилялись, увидев мою Люсиль.

Князь и княгиня – толстуха-богиня – таращились не дыша
На малую крошку, полярную блошку, на все её антраша.
Сам князь увесистый кошелёк в руку вложил мою:
«Это, друг, возмещенье мук в далёком диком краю».
И вдруг внезапно он завопил, и себя за бороду хвать;
Княгиня визжит – аж мебель дрожит: блохи-то и не видать!

«Куда провалилась?» - сказал Его Милость. – «Её мы найти должны».
Ищем – беда: нет и следа той маленькой сатаны.
А я с тоской помотал башкой: «Минуточку, князь, сейчас...
Вокруг её нет... Я знаю ответ: она на одном из нас.
Оставьте меня на пару минут, прошу вас как на духу:
Я в платье пошарю – и государю верну беглянку-блоху».
Горем сражён, уселся на трон; с макушки до пяток – шасть!
Но всё напрасно. Это ужасно: куда могла запропасть?
Оделся и князя позвал назад, а он поскрёб в бороде:
«Стало быть, коли она не на вас, то значит, на мне... Но где?»
Ушёл. Вернулся. Мрачен лицом. Я с горя едва дышу.
«На вас её нет, на мне ее нет... Итак, княгиня, прошу!»
Княгиня ушла в отдельный покой, недолго там побыла,
Явилась с зажатой в кулак рукой, и свет струился с чела:
«Вот, государь, пропавшая тварь – в причёске моей нашлась!»
Я к ней метнулся – и вдруг запнулся, и радость оборвалась;
Убит, потрясён – схватился за трон: какая же чушь и гиль...
Брюшко у блошки, изящны ножки – но то не моя Люсиль!

LUCILLE

Of course you've heard of the Nancy Lee, and how she sailed away
On her famous quest of the Arctic flea, to the wilds of Hudson's Bay?
For it was a foreign Prince's whim to collect this tiny cuss,
And a golden quid was no more to him than a copper to coves like us.
So we sailed away and our hearts were gay as we gazed on the gorgeous scene;
And we laughed with glee as we caught the flea of the wolf and the wolverine;
Yea, our hearts were light as the parasite of the ermine rat we slew,
And the great musk ox, and the silver fox, and the moose and the caribou.
And we laughed with zest as the insect pest of the marmot crowned our zeal,
And the wary mink and the wily "link", and the walrus and the seal.
And with eyes aglow on the scornful snow we danced a rigadoon,
Round the lonesome lair of the Arctic hare, by the light of the silver moon.

But the time was nigh to homeward hie, when, imagine our despair!
For the best of the lot we hadn't got – the flea of the polar bear.
Oh, his face was long and his breath was strong, as the Skipper he says to me:
"I wants you to linger 'ere, my lad, by the shores of the Hartic Sea;
I wants you to 'unt the polar bear the perishin' winter through,
And if flea ye find of its breed and kind, there's a 'undred quid for you."
But I shook my head: "No, Cap," I said; "it's yourself I'd like to please,
But I tells ye flat I wouldn't do that if ye went on yer bended knees."
Then the Captain spat in the seething brine, and he says: "Good luck to you,
If it can't be did for a 'undred quid, supposin' we call it two?"
So that was why they said good-by, and they sailed and left me there –
Alone, alone in the Arctic Zone to hunt for the polar bear.

Oh, the days were slow and packed with woe, till I thought they would never end;
And I used to sit when the fire was lit, with my pipe for my only friend.
And I tried to sing some rollicky thing, but my song broke off in a prayer,
And I'd drowse and dream by the driftwood gleam; I'd dream of a polar bear;
I'd dream of a cloudlike polar bear that blotted the stars on high,
With ravenous jaws and flenzing claws, and the flames of hell in his eye.
And I'd trap around on the frozen ground, as a proper hunter ought,
And beasts I'd find of every kind, but never the one I sought.
Never a track in the white ice-pack that humped and heaved and flawed,
Till I came to think: "Why, strike me pink! if the creature ain't a fraud."
And then one night in the waning light, as I hurried home to sup,
I hears a roar by the cabin door, and a great white hulk heaves up.
So my rifle flashed, and a bullet crashed; dead, dead as a stone fell he,
And I gave a cheer, for there in his ear – Gosh ding me! – a tiny flea.

At last, at last! Oh, I clutched it fast, and I gazed on it with pride;
And I thrust it in to a biscuit-tin, and I shut it safe inside;
With a lid of glass for the light to pass, and space to leap and play;
Oh, it kept alive; yea, seemed to thrive, as I watched it night and day.
And I used to sit and sing to it, and I shielded it from harm,
And many a hearty feed it had on the heft of my hairy arm.
For you'll never know in that land of snow how lonesome a man can feel;
So I made a fuss of the little cuss, and I christened it "Lucille".
But the longest winter has its end, and the ice went out to sea,
And I saw one day a ship in the bay, and there was the Nancy Lee.
So a boat was lowered and I went aboard, and they opened wide their eyes –
Yes, they gave a cheer when the truth was clear, and they saw my precious prize.
And then it was all like a giddy dream; but to cut my story short,
We sailed away on the fifth of May to the foreign Prince's court;
To a palmy land and a palace grand, and the little Prince was there,
And a fat Princess in a satin dress with a crown of gold on her hair.
And they showed me into a shiny room, just him and her and me,
And the Prince he was pleased and friendly-like, and he calls for drinks for three.
And I shows them my battered biscuit-tin, and I makes my modest spiel,
And they laughed, they did, when I opened the lid, and out there popped Lucille.

Oh, the Prince was glad, I could soon see that, and the Princess she was too;
And Lucille waltzed round on the tablecloth as she often used to do.
And the Prince pulled out a purse of gold, and he put it in my hand;
And he says: "It was worth all that, I'm told, to stay in that nasty land."
And then he turned with a sudden cry, and he clutched at his royal beard;
And the Princess screamed, and well she might – for Lucille had disappeared.

"She must be here," said his Noble Nibbs, so we hunted all around;
Oh, we searched that place, but never a trace of the little beast we found.
So I shook my head, and I glumly said: "Goldarn the saucy cuss!
It's mighty queer, but she isn't here; so . . . she must be on one of us.
You'll pardon me if I make so free, but – there's just one thing to do:
If you'll kindly go for a half a mo' I'll search me garments through."
Then all alone on the shiny throne I stripped from head to heel;
In vain, in vain; it was very plain that I hadn't got Lucille.
So I garbed again, and I told the Prince, and he scratched his august head;
"I suppose if she hasn't selected you, it must be me," he said.
So he retired; but he soon came back, and his features showed distress:
"Oh, it isn't you and it isn't me." . . . Then we looked at the Princess.
So she retired; and we heard a scream, and she opened wide the door;
And her fingers twain were pinched to pain, but a radiant smile she wore:
"It's here," she cries, "our precious prize. Oh, I found it right away. . . ."
Then I ran to her with a shout of joy, but I choked with a wild dismay.
I clutched the back of the golden throne, and the room began to reel . . .
What she held to me was, ah yes! a flea, but . . . it wasn't my Lucille.


Рецензии
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.